- [...] As one of few authors who have written with. eloquence in more than one language, how would you characterize the textural differences between Russian and English, in which you are regarded as equally facile?

 - In sheer number of words, English is far richer than Russian. This is especially noticeable in nouns and adjectives. A very bothersome feature that Russian presents is the dearth, vagueness, and clumsiness of technical terms. For example, the simple phrase "to park a car" comes out-- if translated back from the Russian-- as "to leave an automobile standing for a long time." Russian, at least polite Russian, is more formal than polite English. Thus, the Russian word for "sexual"-- polovoy-- is slightly indecent and not to be bandied around. The same applies to Russian terms rendering various anatomical and biological notions that are frequently and familiarly expressed in English conversation. On the other hand, there are words rendering certain nuances of motion and gesture and emotion in which Russian excels. Thus by changing the head of a verb, for which one may have a dozen different prefixes to choose from, one is able to make Russian express extremely fine shades of duration and intensity. English is, syntactically, an extremely flexible medium, but Russian can be given even more subtle twists and turns. Translating Russian into English is a little easier than translating English into Russian, and 10 times easier than translating English into French. [...]

— Так, значит, ты и впрямь любишь еть на пожарах? — спрашивает Государь.
Кивает головой тяжелой граф:
— Правда, Государь.
— Вот оно что… Слухи до меня и раньше доходили, но я им не верил. Думал — клевещут твои завистники. А ты, значит, вот каков… [...]

Облизывает граф свои пересохшие губы лягушачьи:
— Государь, это… это началось совсем случайно… даже как-то вынужденно. Хотя, конечно, я виноват… только я… только я… это мой грех, мой, простите…
— Рассказывай по порядку.
— Я расскажу. Все расскажу, ничего не утаю. В семнадцатилетнем возрасте… шел я по Ордынке, увидел — дом горит, а в доме — кричит женщина. Пожарные еще не приехали. Люди меня подсадили, влез я в окно, чтобы помочь ей. И как она мне бросится на грудь… Не знаю, Государь, что со мной случилось… затмение какое-то нашло… да и женщина, скажем прямо, не красавица, среднего возраста… в общем… я… в общем…
— Ну?
— В общем, я овладел ею, Государь. Еле нас вытащили потом из огня. А после случая того сам не свой я сделался — только про то и вспоминал. А через месяц в Свято-Петроград поехал, иду по Литейному — квартира горит на третьем этаже. Тут меня ноги сами понесли — выломал дверь, откуда силы взялись — не знаю. А внутри там — мать с ребенком. Прижимает его к груди, вопит в окно. Ну, я к ней сзади и пристроился… А потом через полгода в Самаре казначейство загорелось, а мы с батюшкой покойным на ярмарку приехали, и, стало быть…
Сорокин, День Опричника (2006).

     Когда "Новый  американец"  окончательно превратился в еврейскую газету, там  было   запрещено  упоминать  свинину. Причем  даже  в   материалах  на сельскохозяйственные  и  экономические  темы. Рекомендовалось  заменять  ее фаршированной щукой.

С.Д.Довлатов, "Соло на IBM".